Alecsey Beliusenko-inter 2017-02-08T03:02:30+00:00
Back to Aleksey Beliusenko page

Продолженине:

— У тебя возникает внутренний диалог с материалом?

— Только во время работы. Когда вещь сделана, некоторое время продолжаются отношения. Затем пуповина рвется, вещь прячется или вешается на стену, я перестаю ее замечать. Только потом, когда пристально посмотрю на нее или вытащу из закоулка, удивляюсь — это же вроде я сделал. Есть такой прием у художника — для того, чтобы проверить композицию, нужно посмотреть на нее отраженной в зеркале — сразу видны недостатки. Свежий взгляд и есть такое зеркало. Но, как правило, поздно, чтобы уже переделывать.

— У тебя, кажется, тема стекла, зеркала — весьма излюбленная.

— Она во мне очень глубоко сидит. Но, если говорить о зеркалах, меня никогда не впечатляла симметрия. Не люблю орнаментов и тому подобное. Вот видел плакат — мордочки Микки-Маусов, штук сто, и у одного что-то отличалось — то ли глаз был закрыт, или еще что-то, а все остальные одинаковые. И этот один среди них невероятно выделялся. Вот урок, — в симметрии, в монотонном ряду должно быть что-то не отсюда.

— Многие твои работы по настроению озорные, детские. А ты, заметно, весьма серьезный господин.

— Я как раз несерьезный … Нельзя абсолютно задавить в себе какое-то качество, оно все равно вылезет. Если ты будешь развивать в себе силу воли, то твоя слабость тебя в конце концов одолеет, если развиваешь правую руку, от нее же и погибнешь. Я сейчас к 40 годам пришел к тому, что и от себя устал, хочу побыть кем-нибудь другим. Мне всегда нравились именно те художники, которые совершенно не похожи на меня.

— А ты не думал поработать в русле инсталляций, видеоарта? Это была бы очень радикальная перемена.

— Мне просто кажется, что есть в этом что-то от ума. У меня тоже много от головы, я очень головной тип, все в мире пропускаю через свой интеллект, потому мне близки люди, которые спонтанно работают, на одних чувствах. Мажут краску как хотят, и куда хотят, холст кончился — начал по стене мазать, не может остановиться. Вот такие люди более симпатичны. Картина все равно была и есть намного более иррациональным предметом, нежели любая инсталляция. Инсталляция вся придумана, она рассчитывает эффект, который произведет на человека, она очень продажна, что ли… Думаю, время все расставит на места. Хотя сейчас, по правде говоря, я не уверен, что объективность восторжествует, по одной простой причине — привлечены очень большие деньги на раскрутку этих имен. Если ты придумал какой-то свой «изм», уже имеешь право на раскрутку. Я сяду, до вечера придумаю 20 штук «измов» и любой — готовый рецепт для раскручивания проекта. Но это скучно, противно. Как это объяснить… ты заранее нарисовал себе камеру, из которой уже не выйдешь. А мне терять свободу не хочется. Вот Кабаков совместил интерьер коммунальной квартиры с общественным туалетом. Немцев, для которых он это делал, такое построение сильно потрясло. А у нас это везде, нас этим не удивишь. Потому Кабаков там более известен, любим и продаваем. Эта эстетика помойки действительно хороша там, где-нибудь в Беверли-Хиллз, мы жили на этой помойке, у нас это не красота, а обыденность.

— Мне кажется, ты в чем-то близок к барокко с его культом деталей, разнообразных перечней. Жил бы в то время — составлял бы бестиарии.

— Я очень много читал о барокко — мне бы, наверно, было бы страшно жить тогда… Один «Молот ведьм» чего стоит. Я рад, что родился уже после Второй мировой, что всех этих ужасов не застал. У меня же нет скорлупы, панциря, я погибаю в первую очередь как слизняк, раздавленный машиной. Мне нужны условия, приближенные к тепличным. Я очень камерный художник, меня пугают размеры холста 1х1,5 метра. Как-то привык на колене работать, ковыряться.

— Иголками на рисовом зернышке не пробовал писать?

— Это мне совершенно чуждо. Даже миниатюрную книгу не люблю. Со временем я понял, что книга — не украшение, ты же с ней спишь и живешь, она что-то другое должна тебе нести.

— Пытался ли ты заниматься чем-либо еще, вне пределов искусства?

— Неохота разговаривать о жизни… Пробовал многим заниматься, многое не получалось. Не потому, что мне не нравится какая-то профессия. Я очень долго искал среду, где бы чувствовал себя комфортно. У меня родители пролетарии, и начало моей трудовой деятельности было связано с законом Ома, я работал электриком на разных предприятиях. Меня не устраивали не столько законы Ома, сколько люди, с которыми приходилось работать. Только когда попал в реставрационные мастерские, немного успокоился. Я и сейчас тружусь в трех ипостасях: реставратор, дизайнер, художник. Тут уже все перепуталось, что ради денег, что ради славы — не знаю. И среди реставраторов я известен, и среди дизайнеров, и среди художников. Хотя я очень не люблю сидеть на трех стульях, это крайне неудобно. Быть архитектором — значит, постоянно бегать. За день наматываешь 150 км по городу на машине от объекта к объекту. А в реставрации приходишь и за час нужно отчистить квадратный сантиметр поверхности. Ритм совершенно иной. Вот я сегодня занимался беготней — и уже не могу ни писать, ни заниматься реставрацией. С утра на чистую голову могу включиться, но потом уже не могу бегать.

— К социуму ты, очевидно, стараешься не иметь отношения. Сказать, что ты украинский художник, нельзя?

— Я космополит по сути, от рождения, для меня национальность не имеет значения. Культура — это принадлежность человечества. Было бы смешно, если бы древний орнамент начали оспаривать разные народы мира. Он возник у всех параллельно. «Битлз» — это не английская культура. Просто условия там были хорошие созданы, чтобы это продвигалось… А социум бывает разный. Компания друзей — тоже социум, маленькая ячейка, там все люди очень мне близки. А с обычной жизнью мне очень трудно контактировать, особенно в каких-то общественных местах, в метро, автобусе, где определенная публика собирается.

— Успех — тоже, в какой- то мере, часть культуры. Что такое успех для тебя?

— В первую очередь это уверенность в себе. Когда ты достигаешь чего-то, твои страхи и комплексы уходят, становишься другим человеком, получаешь какой-то щит. Но в первую очередь реагирую на мнение тех людей, которые что-то понимают. Похвала профессионала намного приятнее, чем восторг профана. Это вопрос совести каждого, кто себя по кому мерит. У меня всегда были комплексы, потому что мерил я себя не по тем художникам, которые рядом со мной, а по тем, что труднодостижимы во всех отношениях.

— Выходит, для тебя мнение единиц весит больше, чем молва миллионов.

— Даже мнение одного человека, которого я считаю в этой области докой, для меня важнее мнения остального мира. Иногда слова зрителя не налезают на голову, как хвала, так и хула. Когда меня признали художники в Киеве, особенно те, которых я давно любил, вот тогда уже появилась уверенность в себе. А она помогает и работать.

— Есть ли жанры, чуждые тебе?

— Батальными полотнами не занимаюсь.

— Если б ты рисовал батальное полотно, то войну кого с кем бы ты изобразил?

— Нарисовал бы что-нибудь ироническое. К этой области человеческой деятельности я отношусь очень отрицательно.

— В армии доводилось служить?

— Попадал. Самое неприятное воспоминание в моей жизни. Опять же — среда. Я попал не в свою тарелку. Вообще, война, оружие — это не мое. Я человека по лицу не в гневе ударить не могу. Вот когда уже адреналин наберется и ничего не вижу, тогда могу и ударить.

— А бывает такое?

— Помню, в детстве было. Если меня били, я это все спокойно воспринимал, было больно, — плакал. Но меня возмущала социальная несправедливость. Когда один мой одноклассник, довольно сильный парень, развитой физически, начал бить другого, которой был гораздо слабее его, у меня вдруг трусость исчезла, не знаю почему. Я тут же вступился, и меня тот драчун впоследствии еще и зауважал. В принципе сила уважает силу. Но это абсолютно не моя стихия. Меня удивляет, как такие люди, как братья Кличко, могут драться. Нормальные, интеллигентные ребята, и тут же это месиво, кровь, разбитые брови — не понимаю, как это может увязываться.

— Есть ли какой-то материал, с каким ты еще не работал, но очень хочешь?

— Когда узнали, что я булыжники собираю, мне несли полудрагоценные камни — сердолики, ага ты, опалы, но для меня это очень пошлостью отдает. А вот в обычных булыжниках заключена магия, из них что-то хочется сделать. И потому… Да! Вот сейчас у меня появилось желание сделать что-то из воздуха. Отличная сказка — «Новое платье короля». Гениальные художники были эти портные: сумели из воздуха сшить платье!